Годсморфайн это я

У меня лучевой разрыв личности. Еще вчера в кожаной косухе в дырах и заклепках где балончиком FUCK на спине я истошно кричал, и знаками препинания в моих предложениях были звуки очередной разлетающейся на осколки разбитой о стену бутылки. Сегодня на все мои действия наложен эффект флэнджера, растворившись мыльной пеной в черном молоке хватаю пальцами городские ночные огни что летят мимо либо слишком быстро, либо слоумоушеном её волосы падают на плечи и вдохи протяжные меняются на учащенный пульс и зрачки разрывают глаза чернотой.

Сто девяносто два сантиметра меланхолии, тощие руки, длиннющие ноги, покачиваясь на них и слабо выдыхая сигаретный дым из носа, идет, хватаясь за стены тонкими пальцами, сползает вниз, облизывая пухлые высохшие губы. Андрогинный, мать его, сопливый аристократ, серо-белая кожа, близко расположенные к ее поверхности голубые вены, сетью обрамляют предплечья, шею и виски. Высокие резкие скулы, впалые щеки, практически скелет, нежный такой легкий, уносимый ветром. Выпирающие ключицы, торчащие ребра, одет в великоватую черную водолазку с широким вырезом и темно-синие узкие джинсы, черные ботинки с серебряными пряжками, какая-то цепочка на шее, пара перстней на левой руке, по серебряному аккуратному колечку в каждом ухе, черным лаком накрашены мизинец и безымянный. Аккуратный нос. Аккуратные брови, вздернутые удивленными строгими дугами, черные ресницы и белоснежно-серебристый глаз, слегка неестественно раскосо развернут, так страшно в никуда смотрящий. С правой стороны на глазу черная повязка, а там уже хрен его знает что под ней, ослепший глаз или черная дыра в параллельный мир. Взъерошенная рваная стрижка: длинная челка и короткий затылок, волосы серо-сиренево-голубые, плавно перетекающие из одного цвета в другой. Ходит неровно, слегка свернув плечи.

I tore open the package it was an empty box
No meaning to me just an empty box
Sender was a woman
Sender was a woman
She said she's sending me everything that I... I... I never gave her... before, she said:
Fill it up and send it back
Fill it up and send it back
So I sent her back an empty box
A big mistake, sent back an empty box
Half in the shadows, half in the husky moonlight
And half insane just a sound in the night
I crossed into a valley, a valley so dark that when I look back I can't see where I began, I can't see my hands, I don't even know if my eyes are open.
In the morning I was by the sea and I swam out as far as I could swim 'til I was too tired to swim anymore and then I floated and tried to get my strength back.
And then an empty box came floatin' by, an empty box and I crawled inside.
Half in the shadows, half in the husky moonlight
And half insane just a sound in the night
Half in the shadows, half in the hustky moonlight
And half insane just a sound in the night

Языком по сухим губам, изо рта вырвутся клубы кристально белого пара в черноту отсутствия света, от холода кожа ссохлась и практически иссиня бела. Тонкими пальцами провожу по верхним деснам, облизывая ледяную ладонь, размазываю черную слюну по потрескавшимся губам, веду липкие полоски к подбородку по шее, кожа рассыпается мурашками. В голые лопатки впился льдом серый мрамор, иней на ресницах мелькает белыми размытыми пятнами, кто-то включил эффект слоумоушена в этот город. Пальцы по бледной груди размазывают черную полосу, вторая рука нежно придерживает левый висок, чтобы из него ненароком не вырвались миллиарды птиц, рассыпая множество угольных перьев на лицо. Они мешают своей пылью дышать, закашляюсь, чернильная смоль из носа зальется в уши и теплой слизью подползет к спине. Я слышу, как она течет и этот звук разрезает барабанные перепонки на рождественские ленточки, скользкий скрип крадется в закоулки подсознания, заставляя взвыть от мерзости, бесшумным ультразвуком выдыхая воздух, голосовые связки скованы стальными цепями, тяжелыми, они лежат на дне горла и не дают принять вертикальное положение. Справа мраморное покрытие пола проваливается в ад, вместо горячего пламени из ямы поднимается лишь сырой смог, плесневая вонь и смерть распространяются по стенам, пушистыми пауками забираясь на потолок, жирные, они прямо надо мной плетут свои сети, спуская мягкую серую липучую паутину на глаза, завуаливая темноту блеклостью и страхом, я кажется падаю в землю, смешиваясь со смолой из моего рта, она плотно забивает легкие, а ощущение падения и удара возвращают сознание в само себя.
Я лежу на сером мраморе, пауки с потолка исчезли, звенящая тишина и снова гладкий мрамор, кожа бела и чиста. Подушечками пальцев я провожу по гладкой поверхности, пытаясь короткими ногтями отковырять кристальные серебряные камешки, что так манят меня, зовут к себе в хромированный статичный мир, по которому ходят призраки, топая скользкими ногами, они носят мне разноцветные гирлянды и цветочные венки из красных гвоздик, лепестки которых я расклеиваю слюной на свои скулы и веки глаз. Щелчок пальцами умножится истошным воем сирены, глубокий вдох и призраков нет, гвоздик нет, снова лишь я и пол. Аккуратно подтягиваю колени, ощущения бархата в реальности разрывают и трескают кожу зимней температурой, обнажая красные теплые порезы. Локтями отталкиваюсь от пола, взлетаю в космос. В космос, где звезды бьют мне в лицо, где удар сзади разносится звоном по комнате моего театра одного актера и, собирая все силы, всю энергию, если таковая еще теплится в беспомощном теле, переворачиваюсь на живот, на четвереньках медленно ползу к стене, то и дело проваливаясь руками в бездны черных дыр, мигающих по полу. Исчезните, кричу, выплевываются лишь змеи, маленькие такие и уползают быстро в никуда. Сдирая ногти, по стенке поднимаюсь, покачиваясь на тонких длинных ногах, голым бедром прислоняюсь к шершавой поверхности. Пытаться не упасть с обрыва, чернота внизу так и норовит утянуть, проглотить. Прижиматься спиной, откинув голову делать пару вдохов и немного больше резких коротких выдохов, раскинув руки в стороны, будто распят на кресте. Будто расправив крылья сорваться вниз, навстречу воздушному потоку, ощущение высокого полета птиц в желудке, раствориться в черноте.

Twitter

sir liam gallagher

Сидим в аудитории, закинув на стол ноги. Мальчик в нижнем ряду достает электрогитару, играет смоук он зе вотер, телочки собираются вокруг, потекли.
Ахах я тоже так умею, говорит мой сосед - басист.
Вот лох, думает мальчик.
Выпендрежник, на словах все умеют, думают телочки.
Вот хуйня, думает басист известной группы, мой по парте сосед.

Ритмичная музыка, легкая походка. Растворенный в нотах разум летел куда-то далеко, за пределы видимости серого города, жить ради звуков, мечтать. Плавные движения воздуха обволакивают лицо, тайные запахи и чувства сжимают сердце, отпускают легким покалыванием. Я упал бы в танец вниз головой, будь я шестеренкой в своем усталом плеере, я вывернул бы мир наизнанку под стать беспорядочному хаосу в моих наушниках, я выпил бы до дна женский голос, мелодично ласкающий мои уши. Легкой дымкой мысли смешаны в голове, кажется состояние, как после приема некого количества слабой дури. Порой, мне кажется, что время останавливается для всех вокруг меня, а для меня, в свою очередь, замедляется в несколько раз, заставляя капли воды зависать в воздухе маленькими кристальными шариками. Воздух делается спертым, но легким не нужно больше, чем твой медленный вздох. Радостный возглас. Привыкший к любой обстановке любого мира, любого времени, пересекающий каждую границу с невиданной легкостью. Так чуждый мне мир в мгновения делается родным и до боли знакомым, по мере изучения каждого миллиметра, мимо которого я иду. Полуопущены усталые веки; не нужно много слепящего света.
Стук шагов по кафелю отдавался громким эхом от высоких потолков здания, в котором я находился. Я ощутил холод, ледяное спокойствие бесконечного мрамора вокруг, в то же время скопившего в себе бесконечную суету бесконечных людей, снующих мимо ежедневно по каким-то своим дико важным делам, спешащим решать свои супер важные проблемы, никому не нужный, а мне тем более. Взгляд скользит по гладкой поверхности, словно кисть художника, смоченная в спирте, но с отсутствием краски. Я бы раскрасил их, эти стены, раскрасил бы растительными узорами, запахами лимона и корицы, образами чего-то прекрасного, волшебного и недоступного. Я рисовал бы очертания невиданных зверей неописуемой красоты, своими яркими взглядами они бы оживили каждое мертвое создание, входящее в этот коридор. Я гладил бы руками мрамор, разбивая его на множество жемчуга, раковин и драгоценных камней. Я обнимал бы серые здания, прикасался бы нежными губами к шершавой поверхности, нашептывая свои желания, бесчисленное количество желаний, в которых дома врываются миллиардом экзотических разноцветных птиц, на месте которых вырастают мягчайшие ковры зеленых лужаек. Я лежал бы на этих лужайках, а шелковая трава скользила бы между моих пальцев, нежно.
Я сделал еще одну затяжку дурманящей смеси из трубки, разноцветные обрывки глянцевых страниц снова наполнили мои мысли до краев, мешая сосредоточенно наслаждаться музыкой и ситуацией, в которой я находился. Сонно моргну, взмах длинными ресницами - стряхиваю с себя чудесное забвение мечтателя. Вокруг множество красивых вещей, маленьких блестящих украшений, что так мечтают оказаться в руках потенциального покупателя, звучные рекламные слоганы интересными шрифтами зазывают каждого прохожего в свои объятия, в свой жестокий мир денег (читайте - наслаждения). С любопытством ребенка мой взгляд скользит по каждой побрякушке, завороженно, с застывшим огнем в глазах я иду мимо витрин, наслаждаясь стилем и обстановкой изящества вокруг. Застывшие в своей умиротворенности скульптурки кошечек особенно привлекут мое внимание своей грацией и аккуратностью. Я иду дальше, я слышу шум воды, слышу всплеск. Мог бы пройти мимо, растянуть чудесные мгновения радости, что так редко со мной случаются, просто не заметить, как будто мне совсем не интересно. Как же. Легко повернувшись на каблуках, я поменяю свое направление куда-то, куда я не знаю как идти, где мои цели стираются в приключения и происшествия. Если этот мир сможет развлечь меня, я отдам ему должное.
Запах хлорки ударит в нос, близоруко сощурюсь в поисках чего-то, что могло бы заинтересовать скитающуюся душу, легкая ухмылка коснется моих губ. Брызги воды растекутся неприятной лужей по полу, подойду ближе к краю огромного бассейна. Вздох за вздохом. Так хочется жить, не правда ли? Жизнь - антоним смерти, она длиннее всего на свете, а смерть короче всего, короче самого малого отрезка времени. Легкие сжимаются под давлением воды, и, вроде бы ничего не нужно более, и вроде бы я тут совсем не к месту, ты решила бы сама свою судьбу, а я, пожалуй, лишу тебя этого чудесного выбора. Дотронусь до мягкой воды, она встретит меня ласковой прохладой по коже. Очнись в глубоко в своих мыслях - это расслабляет. Схвачу за запястье и рывком выдерну из воды легкое тело, с которого тут же водопад хлорированной воды ринется обратно в бассейн, на вытянутой руке подниму немного выше, чтобы глаза оказались на уровне моих, ну, может, чуть ниже, только для удовлетворения собственного самолюбия. Дрогнут губы в улыбке, взгляд скользнет по всей длине девушки, оценивая её, словно экспонат, по прежнему висящий над водой.

Бессильной аккуратностью тонкими пальцами держу чашку имбирного чая. Вокруг все замерло обездвижено, часы стоят уже несколько лет, а тишина ультразвуком звенит в висках, расползаясь по почти неподвижной голубой крови в жилах, иголками впиваясь в желудок. Утонувшая в мягкости кожаного дивана, немигающим взглядом впилась в лимонную жидкость с пылью корицы, что медленно рисует рисунки в моей чашке. Нет сил даже моргать.
Убирает с моей щеки прядь волос за ухо, говорит, починит часы. Говорит, завтра закончится бесконечное ожидание смерти, влетит ураган свежего ветра в нашу душную клетку, в которой мы сами себя заперли. Обещает, что перестанет тошнить от музыки и чай, не застревая в горле, снова будет блаженно вкусен. Берет со стола зажигалку и уходит из кафе, по тонким улочкам в пыльные подворотни, вставлять в себя иглы, засовывать в горло таблетки, запивать жгущим алкоголем, падать и забываться, тонуть в ложности собственных мыслей.

Это называется «спрятаться в кокон», когда мир сжимается для тебя до размеров квартиры. Спрятаться от неизвестности, от каких-то ситуаций тебе неизвестных. В своем коконе, где каждый вечер проходит под своим названием, 'любовь до гроба'. Или, может быть, 'беспамятство и неизвестность'. А внутри - они. Они — никто. Два анонима. Не обремененные ответственностью ни за что. Никто не смотрит на них, не просит у них денег, не пытается им что то продать. Никто не видит их вовсе, шагая сквозь плоти и души, ни в чем ни бывало. Да и они никого не видят, слепы до мелочности, несчастности. До мелких проблем слепы, до мелких душ.
Чистота серых стен, белизна ледяных тел. Совершенность. Их идеальной формы губы сплетены в поцелуе, спутаны шоколадные волосы в белый и молочный вкус. Невыносимо приятный аромат свежего кофе наполняет комнату, нежно обхватывая мягкими парами ледяные формы мебели. Они так понимают уют, разбивают стереотипы на тысячи мелких осколков острыми ощущениями. Они понимают любовь, как боль, чувства - как нестерпимую болезнь психики, что так неумолима в моменты всплеска, наибольшей уязвимости, алкогольного опьянения. Их букеты искусственных цветов: роз, лилий, фиалок, давно лежат на могилах умерших, что так напряженно прислушиваются к голосу в голове. Они глубоко внутри, без возможности выбраться на свободу. При малейшем движении вверх их затягивает вниз, смердящий мертвечиной и сыростью ветер разбивает стекла уверенности. Раздробляет ароматы нежности и сладкой страсти, привкус ванили делает гаже дегтя. Просто так. Просто потому, что где-то в южной Америке бабочка махнула крылом, а где-то в Китае один китаец убил другого китайца. Нечаянно, ножом в живот. Просто так. Слегка согнув колени, делает решающий удар. Наотмашь. А голова пойдет кругом, и мысли, мысли логически завершат безобразную цепочку фантазии.
Твои поцелуи вызывают у меня рвотный рефлекс. Я ими готова захлебываться и давиться часами, давиться твоим чрезмерно длинным языком, путающимся в моем горле. Жгут кожу огненно-ледяные пальцы, бесконтрольно оставляющие небольшие ожоги по всему телу, заставляя меня, словно собаку, зализывать раны после твоей любви. Хуже наркотика, глубже преисподней. Сбивается дыхание, порывистый ритм сердца вторит твоему.
Но сценарий рвется, страница горит зеленым пламенем. Волна уходит в отлив, стараюсь схватить и прижать, но объект внимания столь стремительно меняется, ногти впиваются в шею, да взгляд уже в сторону неизвестности. Я слепа в моменты истерики. Закрою глаза, прислушиваясь к гробовой тишине. Где-то вдали гудят сигнализации машин, разбиваются стекла, уничтожаются чьи-то мечты, натыкаясь на острые гвозди судеб. В комнате же слышно, как шуршат о воздух мелкие пылинки, которые смахнул с дверной ручки наш неловкий гость. Приоткроются веки легким взмахом густо-черных ресниц, косой взгляд в сторону двери; ослепит красным цветом мой серый мир, разноцветное пятно испоганит весь идеальный до миллиметра дизайн ледяной ненасыщенности, черно-белого хаоса умиротворенной жизни. Моей жизни.
В красивых фильмах такой эффект называется 'замедленная съемка', легкость искрящихся в мутном полумраке локонов ярких волос, с сияющими каплями мерзкой мороси с улицы. Точеные аккуратные черты лица, худощавость конечностей, ломаные изгибы тела. Гостья, под стать месту, обществу, где очутилась. Глаза близоруко сощурятся до размеров узкой щелки, сверкая жемчужно-серой насмешкой из-под век. Время тянется, как ореховая тянучка, липко и долго. Ты заметил ее еще множество отрезков времени назад, пока я упивалась твоим телом; ты вырвешься из цепких ледяных пальцев, оставивших некрасивые полосы на твоем горле и плече. И сразу мой мир похолодеет на n-ное количество градусов, посереет на n-ное количество тонов, но внимательно прищурившись не спущу внимания с пришедшей. И опять все так медленно, шаг за шагом она подходит к софе, устроившись поудобнее, шаг за шагом ты подходишь к ней, выхватив ее из уюта нашего жилища.
Теплый кот завьется у моих ног, щекотно шоколадной шерстью по щиколоткам. Рывком схвачу зверя вверх, обнимая и целуя, запустив пальцы глубоко в пушистый подшерсток, такой нежный и горячий. Два выразительных разных глаза уставятся на меня, ласково и с любовью, не забывая о присущей кошкам вольности и независимости. Такая не обязывающая любовь. Сегодня люблю, а завтра чуть-чуть нет, а может, послезавтра снова немного да. Мой теплый-теплый кот. Положу его, мягкого, себе на шею, воздушный хвост обовьет тонкое запястье, нежно по плечу, старательно втянет когти, не повредить тонкую белоснежную кожу.
На тумбочке лежат выдранные из тетради в линейку листы с какими-то карандашными набросками. Карандаш лежит под тумбочкой. На листах стоит стеклянная пустая пепельница и пачка открытых сигарет.
Обойти диван мне стоит десятой части секунды, ледяная ладонь по твоей обнаженной спине, ванильный мальчик. Пушистым хвостом кота по плечу, немного мурашек, но слова твои бьются о барабанные перепонки нашей гостьи, адской музыкой льются внутрь черепной коробки. Твоя безграничная нежность, беспредельное гостеприимство льет через край, любимый. Разве так встречают? Ах, она еще с подарками.
На тумбочке, на той самой пепельнице с краю тлеет ароматная палочка с запахом корицы. А лампы мертвы и пусты от света и мягкий полумрак, однотонно-серое небо без капли просвета дарит комнате атмосферу отрешенности от мира. Пустота, слова летят о стены и звонким эхом возвращаются. На скетче, вырванном из тетради с рисунками, изображена пожилая женщина, она висит на плотно завязанном на шее кнуте, ее лицо прикрыто волосами. Ноги одеты в плотные носки и блестящие туфли-галоши. Рядом с основанием веревки прожженная сигаретой дыра. Хаос. У стены валяется пара черных кед, а твои пальцы ног леденеют от мраморного пола. Беспорядочность проводов аппаратуры сделается столь незаметной, словно сольется с атмосферой комнаты, обойденная вниманием всех, кроме меня. Я так люблю любоваться своими детками. Блестящие, аккуратные, лучше всех. А взгляд обратно. Обратно к причине моей временной разлуки с демоном, к причине, что невероятно заинтересует внимание рогатого.
Ледяной вихрь из окна, пожилая женщина на веревке слетит с тумбочки куда-то под софу.

Хозяйка дома, она любит себя так называть. Любит считать, что все под ее контролем, все в ее власти, что мир крутится вокруг нее и никак иначе. Больно схватит запястье мальчика, тонкие пальцы разожмут плечо незваной нахалки. - Мм, любимый, кто же так встречает гостей? - Нежно рукой по подбородку девушки. Серость глаз сольется в единый взгляд. Каблуки, но все равно выше, по-хозяйски сверху вниз. Губы чуть коснуться уха, аккуратно и размеренно ладонью проведет по шее красноволосой. - Гостья желает кофе.- По волосам нежно. Аккуратно обняв за тонкую талию, выдернет пришедшую из темных грез демона, подтолкнув к кухне, щелчки каблуков по мрамору, злоупотребившая гостеприимством не разулась, не вытерла ноги о мягкий розовый коврик с кроликом и надписью 'welcome'.

Очередной труп после веселой ночки, очередная избитая душа сожрана демонами. Возможно, все было бы не так, будь мы просто людьми, с немного более скудной логикой, да и менталитетом в принципе, чувствительным порогом. Наоборот, выше. Бей нас, мы почувствуем лишь унижение в замену физической боли, а возможно, и не почувствуем, возможно, все вообще иначе, чем нам кажется. Суть в том, что память шикарна и каждая малейшая деталь всплывает потом в будущем и очень сильно гадит. Очень сильно. Забудьте.
Глаза режет солнце. Все ярче и сильнее, все четче проступает боль в затылке, пульсирующе нестерпимая. Через время оно пройдет, это состояние, быть может, час, быть может, десять минут. Ночью передвигаться по квартире лучше вообще не открывая глаз, не включая свет, долбаться пальцами ног об острые плинтуса, сопровождая оглушительный грохот матом, от души так. Ну а сейчас пятки касаются ледяного металла кровати, с разными завитушками, и так холодно, что двигаться страшно, лежишь в ступоре, в напряженном, не двигаешься, не дышишь почти. Не открывая глаз и стараясь максимально сохранить неподвижное состояние, поищу руками одеяло. Видимо сползло на пол. Сука.
Вероятно, еще минут десять прошло. Противный ветер сквозит по бокам, все холоднее и холоднее. Почти подполз этот рубеж мерзлоты, когда вскочить с кровати и с дикой скоростью ломануться в ванную, в горячую воду и на веки вариться там. Но, как обычно, все пройдет более скудно и по одному и тому же сценарию: открою один глаз, свет долбанет в мозг так резко, что голова закружится. Польются слезы слегка, где же одеяло, где же. Так тихо, непривычно для шумного города, видно еще совсем утро, что все спят. Или так же ищут одеяло ледяными пальцами, щурясь от яркого света. Еще минут пять, глаза откроются почти совсем, одеяло найдется и счастливей никого не будет на свете в эту секунду. И еще полчаса под одеялом, тепло.
Интересно, вчера действительно было весело? Настолько весело, что алкоголь срубил наповал просто, не могу вспомнить каким таким волшебным образом я сейчас в своей кроватке. Каким таким образом мы вообще добрались с другого конца города до дома, пешком? На такси? И кто мы? Я и Зак, вроде. Приоткрою глаза: кровать пуста, кроме меня ни на кровати, ни в комнате никого нет, но я определенно была с Заком. Скорее всего, спектакль был грандиозный, раз его нет в постели. Привстану на локтях и усядусь на кровати. Жемчужно-шелковое белье такое тонкое, но удивительно греет, одеяло сползет с плеч, заставив покрыться их мурашками. Белые волосы спали на лицо, по спине и плечам, хаотично, наверняка по всему лицу растеклась тушь. Схватив руками ткань, завернусь ей поплотнее и сползу с кровати, квест: найти Зака в квартире и выяснить, помнит ли он что-нибудь со вчерашнего и до какой степени я его покалечила, спуская ночью с лестницы. Скорее всего. Загляну в ванную, ну мало ли он там, живой и без синяков, но нет, белоснежный фарфор сияет отсутствием в нем посторонних. Неуклюже пошатываясь, все еще не открыв до конца
левый глаз, подойду к зеркалу, из которого на меня посмотрит лохматое белобрысое существо с черными пятнами по всей роже. Ну конечно же, кто бы сомневался. Слегка придам волосам нормальный вид, нехотя вынув из-под одеяла руку, сотру ладонью грязь со щек, удовлетворившись результатом направлюсь таки вниз, движимая любопытством и простой физической автоматикой: кажется, мозг еще спит.
Ледянющий пол, кошмарный холод витает по всему помещению, что не удивительно: все окна открыты на распашку, впуская в комнаты промозглый осенний воздух. Каменные стены гостиной встретят меня своей неуютной стильностью, в очередной раз удовлетворенно оглядев тот хаос, что творился в гостиной, спущусь вниз. Любимые гитары, горящие в руках, усилители, за которые мы отдали кучу денег; все это нагрело душу до предела, улыбнусь сквозь сон, озираясь в поисках Зака. Тяжелое дыхание спящего, так беспредельно выставленного из собственной спальни, раздет и без одеяла, при открытых настежь окнах гостиной. Слишком длинный для небольшой софы: стою сзади дивана и видно лишь свисающие в кедах ноги. В грязных кедах на новом диване. Урод. Аккуратно развяжутся шнурки несчастных конверсов, резко отлетят с ног любимого, ударившись о стену прихожей. Недовольный всхрап свидетельствует о столь милом пробуждении, знает же. Наверняка замерз, голубоватая кожа покрыта россыпью мурашек, но окна пусть открыты, пусть свежеть, пусть осень чувствует себя хозяйкой в стенах нашей квартиры, пусть. Улицы города начинают шуметь, пробуждаясь, головная боль прошла практически и холодный пол уже не такой холодный под босыми ледяными ножками. Легко перепрыгну через спинку софы, свернувшись в комочек втиснусь на узенький диван. Ты не любишь, когда я ледяными ногами прижимаюсь к твоей спине, сквозь сон кривишь губы недовольством, но одеяло согреет за секунды тебя, согреешь меня. Я знаю, что ты, возможно, злился на меня, проклиная матом эту чертову неудобную софу всю ночь. Я знаю, что ты уже растаял, пусть и отреагируешь недовольством на мое появление в твоем сне, глубоко вздохнешь, когда я ледяным носом уткнусь в твою шею, обняв холодными пальцами. Еще волна мурашек по тебе, то ли от такой мерзко-мерзлявой меня, то ли от 'бабочек в животе', так это сейчас называют?